Kyoto_kid

Здравствуй, нонсенс, я абсурд

tumblr_kocuamuWcx1qzyyyn (600x600, 81Kb)




Капитан дальнего плавания


Всем было известно, что Прохор Петрович капитан дальнего плавания. Хотя во внешности его не было ничего выдающегося. Ни бороды, ни усов. Так, щетина одна. Ни кителя у него не было, ни даже какой самой завалящей фуражки. И трубку он не курил, а курил папиросы. И корабля у него никогда не было. То есть, вообще ничего капитанского. И, тем не менее, все знали, что Прохор Петрович — капитан. И именно что дальнего плавания.

И супруга его — Любовь Наполеоновна, и соседи, и мальчишки дворовые знали, что он капитан. Даже точильщик ножей, даже керосинщик и мясник знали. Да и как не знать, когда вот он — капитан дальнего плавания. Живой. Ущипни его сам, коль не веришь.

Бывалыча вернётся из кругосветки, так непременно со всякими чудесами. Приносил он их в карманах или в руках. Тогда уж все видели — вернулся капитан. То половину акулы жареной домой приволокёт, то звено цепи якорной в пуд весом. То обломок старинного штурвала, серебряную монету, или ещё чего-нибудь этакого. И пахнет от него солью, русалочьей чешуёй и приключениями.

Вот и сегодня с самого утра стал в дорогу собираться. В дальний вояж, стало быть. Пальтецо надел, супругу обнял, и вниз — по лестнице. Пошёл, весёлый. Из парадного вышел, палец вверх поднял — зюйд-вест. Самая погода для отплытия.

А только пошёл Прохор Петрович не в гавань, где и делать ему было нечего, а пошёл он прямиком в рюмочную. Тут рядом, за углом. Поздоровался со всеми. Устроился основательно, у окна. Поднял первый, гранёный, зеленоватого цвета стакан с перцовкой. И ухнул содержимое в себя. Хорошо пошла. Крякнул, довольный.

Эх!.. Поплыли!



Мелочи жизни


Зябликова обидели. Не дали в ларьке сдачи. Да и сдачи-то — одна монетка. Мельче не бывает. Тьфу, и растереть. Однако Зябликов обиделся крепко. Заглянул он в ларёк сахару купить. Аккурат пакет на два фунта с четвертью. Да только товар чуть дешевле был. Дал он ассигнацию новенькую. Хрустящую. Зябликов долго билет из пиджачка доставал, да вокруг орлом поглядывал. Дескать, видали? Каков я есть! Бумажка только из банка. Из самого, можно сказать, подвала. Где казначеи капиталы учитывают.

Ассигнацию он ларёчнику дал, товар получил, а сдачи — кукиш с маслом. Да что же это делается, люди добрые?! Да где же это видано? Нет, он не скупердяй какой. Нету монетки, и пусть. Только раньше или спичку дадут, или табаку щепотку. Да хоть о погоде поговорят. Да чёрт с ней, с погодой! Про здоровье спросят, и ладно. А тут — ничего! Ну ничегошеньки! И ларёчник неприятный. Молча билет сгрёб в кулак, сахар свой сунул — и привет. Освободи место. Никогда его раньше Зябликов не видел. А может видел, только не примечал. Этакая дылда белобрысая! И смотрит сычом.

Расстроился Зябликов, пошёл домой. Даже живот у него заболел. «Убью, думает. Вот как есть убью, скотину. Ножиком кухонным чикну, и дело с концом. Ишь, морду себе отъел. Конечно, ты работай, из сил выбивайся, а этот-то! Стоит, харя наглая. Монетки у трудового народа лопатой гребёт. Кровопийца бессовестный».

Значит, зарежет он ларёчника, и сразу в бега. Пусть себе ищут — его дело правое. От мыслей этих Зябликов повеселел даже. Пошёл быстрее, пакет к груди прижал. Голову вверх задрал, свободной рукой на ходу размахивает.

Да и угодил под грузовик. У самого, можно сказать, дома.



Неудачный день


Старушка на углу продавала гранату. Осколочную. Развернула белый платочек, да и продавала. Как баночку мёду, или пучок петрушки. Проходящий народ товаром интересовался слабо. Не то, чтобы совсем не интересовался. А только было видно, что не очень дело идёт. Вещь, прямо скажем, специфическая. В хозяйстве сходу не приспособишь. Да и вообще. Поэтому было видно — проторчит бабка со своей гранатой до обеда. Или до вечера. А может и завтра ещё придёт.

И тут — бац! Затормозил перед ней толстый дядя в тельняшке. Видать матрос бывший. Или даже целый боцман.

— Что это у тебя, старая?

— Гранатка, сынок.

Дядя удивился. Взял в руки, повертел. И впрямь настоящая. Остальной люд тоже стал обращать внимание. Прохожие останавливаются, смотрят. Любопытно им. Дяде в тельняшке вроде и хочется купить. Хочется, да колется. Купишь этакую штукенцию, и куда её? Орехи лупить не будешь, дверь не подопрёшь. Ещё и от жены нагоняй, пожалуй, схлопочешь. Вот ведь белиберда!

А уже народ вокруг собраться стал. Смех, шуточки. Тут к бабке подскочил другой. Высокий, тощий. Штаны до колен закатаны. В мятой шляпе и с удочками.

— Это что у тебя? Сколько хочешь?

Дядя в тельняшке поморщился:

— Куда прёшь без очереди? Это не для всех товар. Лезет он... Это для тех, кто понимает.

И даже локти растопырил. Уж очень этот тощий с удочками нагло влез.

— Я понимаю! Я потому и хочу. Рыбу глушить буду.

Рыбу! Как же это он сам не додумался? Меж тем в толпе заволновались. Нужная, оказывается, вещь! Задние ряды напирают. Тельняшка и удочки не сдаются, держат натиск. Улица стала. Кругом шум, гвалт. Задним ничего непонятно, но просто так народ толпиться не будет, ясное дело.

— Что дают?

— А чёрт его знает!

— Коля! Коленька! Беги за деньгами, пока я тут...

— Что дают, православные?

— Пальто демисезонное! Даром почти отдают!

— Какое ещё пальто? Вот сами не знают, а говорят. Сервиз старинный из дворца! Такому сейчас цены нет...

— Куда прёшь без очереди, скотина?!

— От скотины слышу!

— Мама, хочу велосипед!..

— Коля!! Да не стой ты как столб! Счас разберут всё!

— Ой! Что же это? Среди бела дня убили!

— Да не убили, а обокрали!..

— Вон тот, с удочками!..

— Воровку поймали. А такая приличная на вид старушка!..

— Да их тут целая шайка! Зовите милицию!

— Ма-а-а-м! Велосипе-е-е-д!..

И тут, в конце улицы показался белый китель милиционера. Толпа дрогнула, попятилась, и в следующую минуту улица была пуста. Всех покупателей как ветром сдуло. Старушка снова завернула гранату в платочек, и терпеливо ждала милиционера.

— Ну что, мать? Опять ты за старое?

— Опять, родненький. А куда её деть, проклятую?

— Сдай. Я ж тебе тыщу раз говорил. Сдай мне неучтённый законом боеприпас. А я тебе справку дам.

— Ха! Справку он даст... Граната денег стоит. Я знаю. Подсказали люди добрые... А, может, ты купишь? Жуликов там ловить, или ещё чего... Купи, а?

Милиционер только вздохнул. Упрямая старуха. Опять придётся в участок вести, да протокол составлять. Неудачный сегодня день. Как есть неудачный.



Пушкин-Лягушкин


Лягушкин не был поэтом. Куда там. Даже читал редко. Если кто газету забудет в трамвае, то только тогда может. И то — в самом конце. Рубрику «Что случилось за день», или фельетон. Ну ещё можно смешные брачные объявления посмотреть: «Добрая вдова средних лет ищет любовь жизни. Есть своё хозяйство: коза, цыплята».

А чтобы рассказ там какой-нибудь почитать, или роман — так ни-ни. Больше картинки любил смотреть. И чтобы букв поменьше вокруг было. И на Пушкина Лягушкин был совсем непохожий. Ни в профиль, ни в анфас. Ни в три четверти не был похож. Даже с затылка, пожалуй, и то не походил.

И очень из-за этой непохожести Лягушкин переживал. Бывало, придёт со службы, похлебает наскоро щей — и сразу к зеркалу. Может сегодня больше похож. И так, и этак крутится. Изведётся весь. Ну непохож, хоть тресни!

Профессия у Лягушкина была скучнейшая. Делопроизводитель. Сидит днями за пыльным столом в синих нарукавниках, да бумажки из одной кипы в другую перекладывает. Листы все одинаковые, и буквы на них одни и те же. Какое уж тут сочинительство? В голове пусто-пусто. Аа. Бэ. Вэ. Входящее такое-то, исходящему такому-то. Листы: шур-шур. Дырокол: чвяк-чвяк. И часы на стенке: чи-чи, да чи-чи. От таких звуков все музы разбегутся. Скукота. И за окном серость. Осень. Входящее исходящему. Шур-шур. Скукотища. Чвяк-чвяк. От такого-то такому-то. Шур-шур. И со стены: чи-чи, чи-чи. До обеда три часа.

А вот сделать бы чего героического? Или необычного? Пойти да поджечь архив. Поступок. Бумаги-то сколько! Или на Александровскую колонну залезть. На самую верхотуру. Да язык оттуда всем показывать. Или можно пойти на Аврору, спустить штаны, да и бегать от патруля. Без штанов. Шур-шур. Чвяк-чвяк. Или сочинить стих. Только какой? Что бы придумать? Никаких мыслей. Только и вертится в голове слово «морковка». С чего бы это? Морковные котлеты, наверное. Какую бы рифму придумать? Ничего путного в голову не лезет. Морковка. Мор-ков-ка. Мор... А! Вот ещё одно слово: «взаимозаменяемый». Но позвольте! Это же просто издевательство! Никак рифму не сделать с такими словами. Бесполезно. Шур-шур... И пытаться не стоит. Чвяк-чвяк...

Домой пришёл. Походил, походил по комнате — снова в зеркале не Пушкин! Эх... Лягушкин лёг на диван и стал смотреть в потолок. Потом задремал. Ему снилось лето, пруд с лягушками, и весёлый человек с белыми крыльями за спиной.



Джентльмены


Эрленд Лу. Ивлин Во. Эдгар Аллан По.



Принципат Августа и другие беспозвоночные


Император страсть как любил мидий. Жареных. И откуда пошла эта любовь — шут его знает. Главное, и сенаторы, и плебеи, и самый последний раб в городе удивлялись: надо же! Император, и ест такую гадость. Может себе позволить питаться пристойно, так нет. Мидии. Все прихлебатели так просто зеленели, когда на трапезе тонконогие служанки вносили блюда с мидиями. Ну гадость же! Даже возлюбленный фаворит императора — юноша благородного происхождения — и тот возмущался. «Что это вы, сударь, есть опять будете?» Только возмущался он так. Про себя. Молча. И остальные тоже молчали. Ещё бы! Попробовали хотя бы пискнуть.

Терпели и ели мидий в империи все. Ели в богатых виллах и лачугах. И в предместьях, и в окрестностях. И в провинциях тоже ели как миленькие. Только хруст за ушами стоял. Добрейший император искренне радовался, что подданные разделяют его гастрономические предпочтения. А уж как торговцы мидиями радовались! Кормилец! Отец родной.

Утром чуть свет, император босой, в одной тоге — айда на побережье. Свежие мидии! И все за ним гуськом. Зевают, поёживаются. Шлёпают по воде за царственной фигурой в пурпурном. Спать бы ещё и спать. Так ведь этому чёрту всё неймётся!

Как вечерняя пирушка, так снова мидии. Пропади они пропадом! Все скучные сидят, только для вида радуются. Первый поэт империи, положение которого обязывает спускать все средства на вино, наряды и любовниц — тоже не весел. Тоскливо думает, что деньги заканчиваются, и надо бы оду сочинить. Об императорской милости, благородстве вкуса, и прочих добродетелях. И что теперь все едят мидий. От мала до велика, за обе щёки уплетают. А раньше не ели. И никто не ел. Даже собаки брезговали.

Поэт уныло ковыряется в миске, полной ненавистных мидий. Да украдкой поглядывает на императорского любимца. Ишь ты, какой. Сладкий. Чистый мёд. Вот бы с кем закрутить этим вечером. Лёгкое, такое, приключение в саду.

А юноша медленно ест, и тоже думает. Как тайком улизнуть ночью из дворцовых покоев. Встретиться в городе, в условленном месте, с ватагой таких же как он, любовников знатных вельмож. И всей компанией пойти к морю. В прибрежной корчме купить у старого виночерпия вскладчину кувшин доброго вина — и слушать. Слушать море, и рассказы бывалых мореходов повидавших весь свет. Хитрых контрабандистов, и свирепого вида финикийских пиратов. И никаких тебе мидий. Хорошо.



Май-июнь 2014