Ermes

04:36 

Память II, часть 2-я

Kyoto_kid
* * *

Очень много времени у меня отнимала работа. По правде говоря, она отнимала почти всё время. Шесть дней в неделю, по условные восемь часов. Условные потому, что редко когда в день выходило меньше десяти, а то и двенадцати. Пусть я и окончил университет с отличием, начинать пришлось с самого начала. Нет, я не мыл полы, хотя и слышал, что раньше такое было в порядке вещей. У меня даже был отдельный кабинет, пусть и размером с кладовку, площадью в два татами. Но это была тяжёлая, черновая работа. Фактически, я был никем. Потребовалось четыре года, прежде чем дело сдвинулось с мёртвой точки. Помог случай.

Мне поручили подготовить служебную записку, с проектом развития компании на зарубежных рынках сбыта. Такую же записку составил и Хикори Норо — самый пожилой работник отдела планирования. Полноватый, всегда тщательно причёсанный человек с круглым лицом, начисто лишённый честолюбия. За глаза его называли не иначе как Дедушка Но, так он был стар. В компанию он пришёл с одного предприятия, купленного американцами, и впоследствии ими закрытого. Должность его была не намного выше моей, но все предложения о повышении, он неизменно отклонял.

— К чему все эти начальственные посты? — говорил он, покашливая. — На своём месте я приношу гораздо больше пользы.

Ни я, ни другие молодые работники и не догадывались, каким огромным опытом обладал этот неприметный, всегда безукоризненно одетый пожилой мужчина, к чьему мнению прислушивались даже в совете директоров.

Слушать наши доклады должны были двое работников немного меня старше, занимавшие более высокие должности, и сам начальник отдела, тоже человек в годах.

— Читай первый, Арэкусу, — посмеиваясь, предложили парни. — Не то мы здесь уснём.

Это был явный намёк на Дедушку Но, который добродушно щурясь, словно речь шла о ком-то другом, рылся в своём портфеле. Начальник внимательно просматривал бумаги из своей папки, и казалось, ничего не замечал. Меня немного покоробило их отношение к этому старому человеку, поэтому я самым учтивым образом предложил ему выступить первым. Норо, как ни в чём не бывало, прочёл свой материал, следом выступил я, и мы разошлись по рабочим местам. Я и подумать не мог, что начальник, читающий листы из толстой папки, всё это время за нами внимательно следил. А спустя много дней, на одной загородной встрече, в беседе с такими же крупными руководителями, посетовал, как мало уважают людей старшего поколения.

— Разве что этот парнишка.… Да, этот весь в отца. Толк из него будет.

— Как, как? Как его звать? — спросил кто-то.

Прозвучало моё имя.

— Что, думаете, будет толк?

— Ну а почему нет, — ответил он закуривая.

Вот так я и получил первое, небольшое повышение. Всё было настолько неожиданно, что я навыдумывал себе чёрти чего. Мне казалось, что это своеобразная проверка, что за мной следят, поэтому рыл носом землю, совсем пропадая на работе, хотя прибавка была совсем невелика. Никто за мной, конечно, не следил, просто через некоторое время, за мной закрепилась репутация не только учтивого человека, но и работника, который расшибётся в лепёшку, лишь бы обеспечить делу положительный итог.

Ах, Дедушка Но! Сам того не ведая, ты стал крёстным отцом моей карьеры.

* * *

Людей было — не протолкнуться. Я сразу понял, что выбрал правильную одежду: вместо мягкой кожаной куртки с бахромой на рукавах, одел чёрную мотоциклетную, из толстой кожи с яркими оранжевыми вставками. Иначе вся бахрома уже была бы оторвана. Как мы все поместились в вагон, я не представляю. Я говорю «мы», потому что, похоже, все здесь едут на их концерт в пригород. Не нашлось ни одной площадки поближе к столице, на которой бы выступила молодая, не очень известная метал группа.

Вообще-то в Тибе было пару мест, но Ёсики наотрез отказался. Хидэ рассказал мне, что остальные были в принципе не против такого варианта, но Ёсики и слушать ничего не желал. Одно слово «Тиба», выводило его из равновесия: «Так мы никогда не выберемся из этой дыры»! И доводы подействовали. Вот почему, ещё накануне утром, Хидэ с остальными уже уехали. Надо было перевезти оборудование, инструменты, и подготовить сцену.

Ну а я еду в этом вагоне, со всех сторон сжатый людскими телами. Конечно, можно было с комфортом доехать и на машине, но мне показалось, что будет правильным купить билет, и ехать вместе со всеми. К тому же, в конце недели, я по обыкновению оказывался на мели, так что на бензин всё равно бы не хватило.

Честно говоря, я и не думал, что у группы уже столько поклонников. Мы словно бунтари-заговорщики, объединённые общим интересом. И не нужно тайного сигнала или пароля, чтобы признать своего. Всё дело в одежде. Наша чёрная кожаная одежда, в любых сочетаниях, шипастые браслеты на руках, на шеях. Цепи, заклёпки, значки, странные причёски у девушек, не менее странные у парней. Макияж, более похожий на боевую раскраску. Мои волосы свободно лежат на плечах, вокруг глаз тени, а губы очерчены контурным карандашом. Я нисколько не напоминаю корректного, скромного человека в строгом костюме, которого сослуживцы привыкли видеть каждый день. Что и говорить, они были бы весьма удивлены этим превращением. Впрочем, меня и не узнал бы никто. В полуметре от себя, я вижу чьё-то лицо с красиво подведёнными глазами, и помадой ярко-синего цвета на чувственных губах. Я не могу определить, это он, или она, но это не важно. Эти красивые глаза без стеснения разглядывают меня, и я улыбаюсь.

А вот это точно девушка, рядом со своей подружкой. Их причёски напоминают морские звёзды, рожки торчат во все стороны, а на пухлых щёчках старательно нарисованы буквы «икс». Сколько здесь ещё разных образов, каждый придумал что-то своё.

Но стоят, то тут, то там, вполне себе обычные люди в белых рубашках, очках, галстуках, с такими скучными будничными стрижками. Стоят, спокойно глядя перед собой, или читают газеты. Но это не в счёт, они не наши. Мы просто движемся вместе с ними в одном направлении, но они не с нами. Мы — это я, парень с красивыми глазами, девушки-морские звёзды, и ещё десятки человек. Наши тела затянутые в кожу, плотно прижатые друг к другу теснотой вагона, горячая кровь бегущая по артериям, наше общее дыхание. Всё это наполняет пространство вокруг нас такой сексуальной энергией и жизненной силой, что пропади сейчас электричество в контактном проводе, этот вагон, питаемый нашей мощью, толкал бы весь состав вперёд. В гору. Всё время вперёд, пока не кончатся рельсы. И даже дальше.

Я предвкушаю, как увижу Хидэ, как всегда красивого, услышу его игру. Его и остальных. И тогда для меня не будет ничего, кроме этой музыки. Я буду её пить, есть, купаться в ней. Я смогу её даже видеть: гром ударной установки Ёсики, вместе с гулом инфразвука Тайдзи, будут завитками и кольцами табачного дыма обволакивать всё вокруг. Гитарные рулады Паты, как солнечные зайчики, будут сиять на наших лицах так, что хочется зажмуриться от удовольствия. Голос Тоси, это просто волшебный перезвон колокольчиков небесной колесницы. Только успей досчитать до семи, и крикнуть «Хэйо!», как все желания исполнятся. И Хидэ. Хидэ! Звук его гитары, это полотно радуги. Но радуга не висит, как подкова в небе после дождя, отражаясь в изгибе реки — она рождается в его сердце. Через движения пальцев и колебания струн, она превращается в электрические импульсы, набирает силу в катушках и лампах, и сквозь дрожащие диффузоры динамиков разлетается по всему свету.

Ещё до того, как о них заговорила вся страна, когда в четырёх из пяти газетных листках появились их фотографии, а в телепередачах они сами, и разные важные люди, надувая щёки, говорили: «Ну вот, можем, когда захотим». Или: «Мы же ничуть не уступаем западным музыкантам», произошло одно событие. Это был концерт. Но не просто их ещё один концерт, а выступление в «Мегуро Лайв», в Токио. Это место было Рубиконом. До него вы могли быть очень талантливыми ребятами из провинции, впрочем, не способнее уймы других групп, чтобы на вас обратили внимание. И вы могли быть после. А уже тогда, вполне рассчитывать на скорое появление человека с внимательным взглядом, любезно вручающего вам свою визитную карточку. Если вы были рождены под счастливой звездой, таких людей могло быть даже несколько. И это значило самое главное: вас слышали, вас запомнили, на вас обратили внимание. Как Ёсики удалось добиться этого выступления, я не представляю. Быть может, он держал управляющего за глотку, пока остальные выкручивали ему руки, не знаю. Надо ли говорить, что выступление имело успех, и возбуждённая публика после концерта не спешила расходиться.

Но в этот раз появления человека с визиткой не произошло. Всё дело было в музыкальных критиках. Практически с того момента, когда у группы появился собственный, легко узнаваемый стиль, критики их невзлюбили. И это была не просто нелюбовь, а откровенная неприязнь. Дело усугублялось ещё и тем, что Ёсики их на дух не переносил. При мне, несколько раз в довольно резкой форме, он высказывался об очередной статье и её авторе.

— Да что они себе позволяют?! Какого чёрта лезут с советами?

Впрочем, быстро взяв себя в руки, говорил пренебрежительным тоном:

— Ну вот, каждый занят любимым делом. Они сочиняют небылицы, а мы создаём музыку. Пускай пишут что хотят!

И они писали, да ещё как. «Очередной концерт клоунов», или «Огородное пугало требует опровержений», ещё не самые яркие эпитеты, которыми они награждали лидера и всю группу.

Я отлично понимал, чем это грозит. Дурная репутация — худшее, что может быть в любом деле. Хидэ тоже осознавал, что лёгкого пути не будет. Понравиться не получилось, и никто не возьмёт под крылышко, помощи не будет. Чтобы оплачивать счета за новую, современную студию, всем приходилось подрабатывать. Из своего и так небольшого жалования, я вносил за Хидэ его долю, только бы он занимался, ни о чём не беспокоясь. Тайдзи и вовсе устроился ночным уборщиком, чтобы сводить концы с концами. В то время мы напоминали людей, ползущих вверх по гладкой, отвесной стене, отдавая себя работе даже без тени надежды на скорую отдачу.

Работа. Несмотря на своё трудолюбие, это слово иногда вызывало у меня спазмы в желудке. Тёмно-синий галстук и белоснежная рубашка, казались кандалами невольника, грязной робой батрака. Работа. Возвращаясь за полночь домой, Хидэ подолгу держал пальцы рук в холодной воде, чтобы немного уменьшить боль. Мы разбегались рано утром, вновь встречаясь только ночью, и сил хватало лишь на то, чтобы обменяться парой слов, умыться и наскоро поужинав, уснуть без снов. Это было похоже на добровольную продажу себя в рабство. Хотя мы и занимались совершенно разным делом, порой мне казалось, что это наша общая война с чем-то неосязаемым, не имеющим названия.

В один из выходных дней я пошёл на их концерт. Была середина зимы, над головой мгла, а под ногами мразь и слякоть. Лайвхауз был небольшой, вдалеке от оживлённых, нарядных улиц.

Ёсики похудел ещё больше, хотя казалось, дальше уже некуда. Пата невесело кивнул мне, и я поздоровался с остальными. До начала ещё оставалось какое-то время, и мы немного поговорили. Чувствовалось, что радоваться особенно нечему. Я, вздыхая, покинул грим-уборную и спустился в зал. Но вот медленно гасло освещение, на сцену выходили они, и начиналось волшебное преображение реальности. Фантастические причёски и одеяния были необходимым дополнением к звуку. Их игра уже не вызывала нареканий, она была безупречна. И я, и остальная публика, все мы разом забывали обо всём на свете. Неоплаченные счета, цены в супермаркетах, промокшие ноги, первые симптомы начинающейся простуды — всё это оставалось там, снаружи. А здесь была их музыка. Для меня больше не существовало сомнений, они рождали лучшую музыку, чем я когда-либо слышал. Теперь оставалась сущая ерунда: убедить в этом всех остальных.

У них были абсолютно разные характеры. Тоси являл собой просто хрестоматийный тип флегматика. Казалось, ничто на свете не может вывести его из душевного равновесия. Внешне он чем-то напоминал взрослого ребёнка, и столкнись вы с ним на улице, наверняка бы подумали, что этот человек зарабатывает на жизнь сочинением стихов о погоде. А если бы вам сказали, что он поёт в метал-группе, вы бы от души рассмеялись. Вместе с тем, он обладал очень твёрдым характером и, приняв решение, следовал ему до конца. У меня бы не повернулся язык, назвать Тоси мягкотелым человеком.

Весельчак Пата отличался какой-то редкой формой деликатности. Несмотря на лёгкость характера, в общении он ни за что не позволил бы себе задеть собеседника, даже в шутку, по-дружески. Выбери он себе дипломатическое поприще, вне всякого сомнения, он достиг бы больших высот. Пожалуй, единственным недостатком, была его любовь по поводу и без, пропустить стаканчик. Но, даже будучи навеселе, он умудрялся не доставлять окружающим никакого беспокойства и хлопот.

Тайдзи был типичным «уличным парнем». Кажется, он давно решил для себя, что жизнь, это что-то вроде скоростного хайвэя: можно плестись в хвосте, а можно, оставив всех позади, вырваться вперёд и, если хочешь добиться успеха, надо сразу брать быка за рога. В самом начале нашего общения, поняв, что я никакой не музыкант, а день-деньской торчу в офисе, он начал задирать нос. И лишь узнав, какая у меня коллекция музыки, причём в ней оказались и несколько его любимых исполнителей, я сразу перешёл в категорию если и не «своего в доску», то уж точно «дельного парня». А большего мне было и не нужно.

Самым крепким орешком в этой компании был Ёсики. Подвижный как ртуть, с чувством юмора, которому бы позавидовал любой сатирик, он умел добиваться своего, но, при этом, никогда не шёл напролом. Давить на него, было также бесполезно, хотя он и производил впечатление уступчивого человека. Первое время меня это здорово сбивало с толку, и лишь после тесного общения, я составил о нём вполне цельную картину. Если вы сможете представить бетонный столб, обёрнутый несколькими слоями мягкого розового бархата и, притом, постоянно находящийся в движении, раздающий направо и налево шуточки и комплементы, вы бы поняли, что я имею в виду.

Именно он и придумал эту штуку: создать лэйбл для выпуска дебютника. Собственный лэйбл, чтобы устранить любые преграды в написании музыки. Никакого продюсерского гнёта, никаких указаний, что и как делать. Полная свобода действий. Но и груз ответственности тоже придётся нести сполна, если альбом не будет продаваться…. Это был риск.

Тоси, управлявший финансами группы, предложил идею: чтобы снизить накладные расходы, дополнительно взять часть работы на себя. Ёсики с энтузиазмом принял эту мысль, и все, закатав рукава, упаковывали пачки с дисками в большие коробки. Пата привёл с улицы двух комичного вида разнорабочих, которые за символическую плату грузили тяжеленные коробки в фургоны. Обо всём этом мне рассказывал Хидэ поздно вечером. Самими стать упаковщиками — в этом был весь Ёсики. Мне казалось, что если бы это было только возможно, кроме ударных и клавиш он работал бы за звукорежиссёрским пультом, потом мчался на другой конец города с мастер-копиями записей, и становился за станок штампующий диски. И делал бы это сам, один. Музыка группы была для него всем, это было его детище.

Выход альбома произвёл эффект разорвавшейся бомбы, и это было не преувеличение. Музыкальные критики ещё писали свои отзывы, только тон их был намного более дружелюбным. Наиболее закостенелые из них, по-прежнему утверждали, что это позор для рок-музыки, но движение к славе им было уже не остановить. Весь тираж был распродан менее чем за пару недель.

Извилистые и обманчивые тропы славы. А выход нового альбома под патронажем «Сони Рекордз» расставил всё по местам. Совсем скоро о молодой мейджер-группе уже говорили как о сенсации.

* * *

В конце недели мне позвонил Хаяси, и предложил встретиться. Не то чтобы я был очень удивлён этим звонком, но всё же, это было немного неожиданно. Наши интересы лежали в совершенно разных направлениях. Мы условились пересечься в мой перерыв, он тоже был свободен в это время.

Я хотел приехать немного раньше, но задержался на светофоре, пропуская пешеходов, всего на минуту, и он опередил меня. От парковки я уже видел его фигуру, за столиком кафе, под полосатым тентом, и отчего-то, почувствовал досаду. Увидев меня, он привстал, и мы обменялись рукопожатиями.

— Хорошо выглядишь, — улыбаясь, произнёс он.

— Спасибо, — ответил я польщённый. — Ты тоже цветёшь, словно майская роза.

— От тебя услышать эти слова вдвойне приятней, — шевельнул бровями он. — Что будем пить?

Я взял себе пепси со льдом, а Ёсики бокал белого вина. Мы обменялись ещё парой незначительных реплик, и я попробовал напиток, а он пригубил вино. Я не кривил душой, сравнивая Ёсики с розой. Он был очень эффектен в светло-кремовом костюме, и длинными распущенными волосами. Вдобавок, я уловил приятный, древесно-сладковатый запах туалетной воды, кажется «Пако Раббан». Я был одет намного скромнее. Тёмный деловой костюм, хотя и прекрасно сидящий, делал меня похожим на миллионы одинаковых обладателей похожих костюмов, заполняющих улицы в часы обеденного перерыва. Да и пользовался я другим парфюмом, слабый арктический запах «Оникса» был что надо. Появиться на службе с домашней причёской, было также немыслимо, из-за этого мои длинные волосы были хитроумно уложены, и закреплены множеством заколок. Неудивительно, что я с некоторой завистью посматривал на свободно лежащие волосы Ёсики, он мог позволить себе такой каждодневный стиль. Поэтому его следующие слова, меня удивили.

— Знаешь, хотя ты и стараешься выглядеть как все, ты обращаешь на себя внимание. Всегда так сдержан, почти холоден, — он покатал пальцами ножку бокала. — Как Снежная Королева.

Я медленно тянул через соломинку, обдумывая ответ.

— Просто корпоративный этикет, ничего особенного, — ответил я, как можно более равнодушно.

— Конечно, — энергично закивал он. — Окружение много значит. — он сделал глоток и, глядя мне прямо в глаза, добавил, — А всё-таки, Хидэ повезло.

«С чем повезло?» — чуть было не ляпнул я, но вовремя прикусил язык, чувствуя, как покраснели щёки.

Ёсики чувствовал себя во время таких разговоров, как рыба в воде. Мне же приходилось обдумывать каждое слово, будто с осторожностью идти по топкому болоту. Однако наша беседа свернул в такую сторону, что я забыл о всяческой осмотрительности.

Он сообщил мне, что собирается вывести группу не иначе как на мировой уровень. Известности только лишь дома, ему было недостаточно.

— Вот таким образом, — подытожил он. — Повышенное внимание иностранной прессы, многочисленные интервью, мы будем как на ладони.

— Конечно, конечно, — кивал я, не понимая ещё, куда он клонит.

Ёсики замолчал, и смотрел на меня, словно ожидая чего-то.

— Планы действительно, просто грандиозные, — светски улыбнулся я ему.

Он улыбнулся в ответ уголками губ. Очевидно, что Ёсики ждал от меня совсем иных слов, и немного помолчав, он произнёс:

— Видишь ли, в других странах, а в особенности в Америке, взгляды на некоторые моменты.… Как бы сказать. Несколько отличаются от тех, к которым мы привыкли.

Теперь я его понял. Вся кровь прилила мне к лицу. Я расправил плечи, и откинулся на спинку стула.

— Похоже, ты решил, что мы объявим об этом во всех газетах в разделе светской хроники? — осведомился я голосом, в котором зазвучала сталь.

Улыбка сошла с его лица. Теперь уже Ёсики выглядел смущённым, мы словно поменялись с ним местами.

— Я просто хотел…

— Ты просто хотел удостовериться, а не выкину ли я какой-нибудь трюк, и подмочу репутацию группы? О, не беспокойся, это будет нашим маленьким секретом. Я не собираюсь забираться на крышу, и орать во всеуслышание. Но теперь ты ответь мне. До того, как попасть к вам, даже со своей старой группой Хидэ не пил ничего крепче пива, а теперь он хлещет виски как воду!

— Он большой мальчик, и волен сам решать, что делать! — резко ответил Ёсики, залпом допив остатки вина.

— Он не большой мальчик, а молодой мужчина, но пьёт так, как будто прожил жизнь, всего достиг, и коротает время в старости в обнимку с бутылкой. И я знаю, кто его подбивает составить компанию. И тебе это прекрасно известно.

— Ну хорошо, я поговорю с ними, — ответил Ёсики на полтона тише, потому, что на нас уже начали оглядываться.

— О большем, я бы не смел и просить, — сказал я, поклонившись ему.

Мы замолчали, стараясь не смотреть друг другу в глаза. «Интересно, а у него вообще есть кто-нибудь? Девушка? Или…» — вдруг подумал я, разглядывая воротник светло-салатовой рубашки Ёсики. Он двигал бокал по столу, глядя поверх моей головы. Я помешивал соломинкой полурастаявший кубик льда. Наконец он вздохнул и произнёс:

— Пойми, мы так долго к этому шли. Столько сил было приложено, — он вновь взглянул мне в глаза.

— Я даю честное слово, об этом не узнает никто, — мягко сказал я, положив свою ладонь на его руку.

Он немного вздрогнул, но не одёрнул её.

— Что ж, хорошо, — ответил Ёсики тихо.

Внезапно я вспомнил, как Хидэ рассказывал мне, что будучи учащимся старшей школы, Ёсики частенько носил белый костюм, а не чёрный, как полагалось. И ещё несколько раз брил голову, чтобы не быть как все. «Не быть как все. Да, уж он-то ни за что не стал бы строить карьеру, как я. Слушаться, подчиняться».

Мне показалось, или в его глазах мелькнуло что-то. Я вдруг на миг увидел, что за всей этой непроницаемой бронёй скрывается по-настоящему добрый, ранимый человек, очень переживающий за дело, которому решил посвятить всю свою жизнь. Он также как и я носил маску отрешённости, и никто не видел его настоящего, лишённого этих блестящих доспехов самоуверенности. Но если у меня был человек, с которым я становился самим собой, и ради которого жил, то у него никого не было. Не было этой тихой гавани, где величественный и прекрасный фрегат, мог бы находить успокоение, от жестоких и безжалостных бурь обыденности. Всё это приоткрылось для меня на мгновение в его взгляде, и пульсе этой горячей, стремительно бегущей крови.

Затем мы вновь, мило улыбаясь, говорили о разных пустяках, потом сердечно попрощались и разошлись. И каждый понял друг друга. Я понял, что у него есть цель. И ради этой цели он, как европейские средневековые подвижники, которые не устрашаясь гнева всесильной инквизиции открывали для людей мир, сможет принести в жертву и самого себя. А он понял, что у меня есть тот, ради кого я смогу, не задумываясь отказаться от всех сокровищ этого мира, если встанет такой выбор. Ёсики понял, что в этой погоне за его великой целью, именно из-за Хидэ, я никогда не приму его сторону.

После нового альбома и самого крупного выступления — трёхдневного концерта в «Токё Дом», собравшего умопомрачительное количество зрителей — Тайдзи навсегда покинул группу. Кажется, где-то за неделю до этого у него произошёл жёсткий разговор с Ёсики. Даже не представляю, что они наговорили друг другу, но после концерта команда осталась без басиста. О подробностях того разговора мне было мало что известно: Тоси с невозмутимым видом молчал, Пата по обыкновению отшучивался. Спросить напрямую у Ёсики было просто невежливо, и вообще равнозначно вопросу директору ипподрома о том, какая лошадь придёт завтра первой. Хидэ вообще вёл себя странно при одном только упоминании басиста, и отвечал мне уклончиво. Между ними явно пробежала чёрная кошка, но подробностей я так и не узнал. В конце концов, возникла версия, которая устраивала всех. Что-то вроде того, будто Тайдзи тяготел больше к хард року, а Ёсики намеревался двигаться в направлении хэви и некоторых экспериментов чуть ли не симфонической музыки. В общем, обычные творческие разногласия, а поскольку оба являлись более чем принципиальными людьми, Тайдзи надвинув до бровей свою ковбойскую шляпу, ушёл, не хлопая дверью в поисках собственного пути.

А незадолго до концерта вся группа непостижимым образом оказалась в вечернем телеэфире, в самый прайм-тайм. До них это не удавалось никому: размалёванные рокеры в одной студии с холёными телеведущими, которых в лицо знала вся страна. Неслыханное дело! Но и этот бастион пал.

Однажды, заехав вечером забрать Хидэ, чтобы его опять не потащили по кабакам, я обнаружил в пустой студии незнакомого симпатичного парня. Находясь в приподнятом настроении, осведомился у него не без иронии:


— Неужели я опоздал? Простите, вы не знаете, они уже вовсю гуляют, или только недавно ушли?

Он с улыбкой посмотрел на меня (вероятно приняв за работника студии) и спокойно ответил:

— Нет, что вы! Сегодня у Ёси… Извините, господина Хаяси и остальных берут интервью. На телевидении.

Я сообразил, что он, вероятно, новый басист. Извинившись за то, что невольно ввёл его в заблуждение, я представился. Он рассмеялся, осознав свою оплошность, и мы разговорились. Я не ошибся, это был новый участник группы, его звали Хироси Мори. Тонкие черты его красивого лица, изящные руки и деликатные манеры — надо ли говорить, что он мне сразу понравился. Особенно подкупала его скромность, и спокойная уверенность в себе.

— Вы, по-видимому, очень талантливы, раз Ёсики остановил свой выбор именно на вас, — больше утвердительно, чем спрашивая, сказал я.

— Скорее всего, так и есть, ведь претендентов было довольно много, — с достоинством ответил он, сплетая и вновь разъединяя красивые, артистические пальцы

Я, кивая, смотрел ему в глаза. Очень приятный парень. Мы ещё немного поговорили. В его речи угадывался диалект характерный для жителей западной части страны. Киото, что ли? Я понял, что не сильно ошибся, когда он сказал, что родом из Амагасаки, префектуры Хего. Между тем, за дверями послышалось нарастающее, многократно усиленное эхо голосов.

— А вот и они, — произнёс я улыбаясь. — Пора идти вызволять Хидэ. Что-то мне подсказывает — сегодня выпивки будет литься столько, что по ней можно будет плавать на надувной резиновой лодке.

Он коротко рассмеялся и мы, тепло попрощавшись, обменялись рукопожатиями.

«Хоть бы Ёсики не сильно третировал такого милого парня» — подумал я, открывая двери.

Новый басист оказался сущим кладом. Мало того, что он был очень хорош собой, так ещё и играл с напором Джона Энтвистла и очарованием Гедди Ли. Однако мои надежды о благосклонности лидера к новичку оказались напрасными. Когда во время бесчисленных репетиций Хис пару раз оплошал, Ёсики требовал полной тишины, и буквально испепелял беднягу взглядом. Хидэ вскользь упомянул про приватные воспитательные беседы, когда басист плакал, и даже намеревался уйти из группы. Однако всё обошлось. С одной стороны я прекрасно понимал Ёсики. Чтобы быть лучшими, надо быть лучше всех, однако парня всё равно было жалко.

Но ничего не делается напрасно. Вышел их новый альбом, такой необычный, с одной-единственной композицией. Для нашей музыки это было новаторской работой. Вновь отдельные робкие критические замечания о необычности музыкального материала, и следом коммерческий успех. Ёсики опять всех обошёл! Их лидерство было незыблемым, непререкаемым. Они были номером один в стране. Концерты, концерты, теле- и радио интервью. Газеты, журналы, бесчисленные фото, опять концерты, синглы, вновь полноформатник. Сольные проекты Хидэ и остальных. И успех! Вновь успех.

Всё это было закономерно. Дни и ночи упорной работы приносили заслуженные плоды.

Я тоже двигался вверх: рабочие кабинеты становились всё больше, как и количество подчинённых, и это при полном отсутствии какой-либо протекции. Выше было множество промежуточных начальственных постов, и над ними только совет директоров — хрустальная вершина, теряющаяся в облаках. Но попасть туда мне светило лет через тридцать-сорок, не раньше. Я был ещё молокососом, пусть и способным. Ничего, время у меня было. Вдоволь времени, музыки и любви.

Но ничто в этой жизни не бывает хорошо долгое время.

Мы были тогда словно самолёты. С кажущейся бессмысленностью перемещаемые по рулёжным дорожкам, долго и нудно гудящие, прогревающие двигатели. Затем разгоняющиеся по бесконечной взлётной полосе.

Увеличить тягу. Отрыв! Убрать шасси, убрать закрылки. Держать тангаж, набрать скорость и высоту. Выше, ещё выше. Курс на солнце!

Опьянённые полётом, мы уже не замечали превышение угла взлёта, и того, что земля с небом незаметно поменялись местами. Это уже был не полёт к солнцу, это было начало падения.

* * *

Весь день я провёл на производстве волокнистых полуфабрикатов. Дело в том, что на пятую фабрику прибыли две новые размалывающие машины. Это были дисковые мельницы «Джи-Кей Пейпер» — белоснежные громадины размером с небольшой дом. Весьма далёкий от непосредственно изготовления, я для этого и был направлен на объект, познакомится с технологией хотя бы в общих чертах. Нас поехало четверо человек, остальные уже работали с прошлого вечера. Ранним утром, засветло, мы неслись в автомобиле по ещё полупустым дорогам пригорода: я, двое сонных клерков низшего звена, и господин Тагасиро — главный технолог, один из старейших людей фирмы. Это был лысоватый старичок, с вечной добродушной улыбкой, круглый год носивший тёплый, светло-серый костюм.

— Это правильно, что тебя отправили с нами, — довольным тоном сообщил он, близоруко щурясь, и протирая платком очки с толстыми стёклами. — Всё начинается с производства.

— Да, господин Тагасиро, — с почтением склонил я голову.

— Чтобы по-настоящему управлять делом, надо понимать, что к чему, — продолжил он, снисходительно посматривая на клерков клюющих носом. — Твой отец очень умный человек, — добавил он.

— Да, — опять поклонился я.

— Наверное, проторчим там весь день, так что придётся поголодать.

— Ничего, я успел приготовить десяток бутербродов, и заварить большой термос кофе, — не без гордости сообщил я ему.

— О-о, это хорошо, — сказал он. — А ты молодец, не то, что эти сонные клуши, — он понизил голос. — Всё их дело, это принять документацию на машины, и проверить пломбы. А настоящая работа — установить, наладить и пустить оборудование. Вот и приехали, — сказал он, но я и сам уже видел большие фабричные ворота.

В середине дня, в разгар работы, меня позвали к телефону. Звонил Хидэ, и как я не закрывал окно, его было очень плохо слышно — шум стоял адский.

— Я буду поздно вечером! Хидэ, слышишь? В десять, не раньше! — кричал я, плотно прижимая трубку к уху, но это мало помогало делу. Я почти его не слышал. В трубке раздались гудки, и я положил её на аппарат. Странный звонок, я с сомнением смотрел на телефон. В самом деле, чтобы разыскать меня, ему бы понадобилось полчаса выяснять это, а потом ждать, когда я подойду. В это время началось самое интересное: монтаж соединительных фланцев к ротационным механизмам, и я пошёл смотреть, хотя его звонок не давал мне покоя.

В начале одиннадцатого я открыл дверь и первое, что увидел, была его куртка, брошенная на пол. Рядом валялась запечатанная бутылка «Джека Дениэлса» и ключи.

— Хидэ, где ты, — спросил я, чувствуя неладное.

Нет ответа. Зайдя в тёмную гостиную, я увидел его силуэт на фоне окна.

— Ты почему впотьмах? — облегчённо спросил я, зажигая свет.

Он обернулся, и ноги мои приросли к полу — таким я его никогда не видел. Волосы были беспорядочно спутаны, уголки губ скорбно опущены, и вообще, он был весь поникший, совершенно расстроенный чем-то.

— Что случилось? — спросил я упавшим голосом, глядя в его несчастное лицо.

— Тоси ушёл.

До меня не сразу дошёл смысл его слов.

— Как ушёл?

— Группы больше нет, они разбежались. Всё кончено, — глухо ответил он, каким-то безразличным тоном.

Сунув руки в карманы брюк, он медленно подошёл ко мне, глядя в пол.

Я молчал, шокированный этой новостью.

— Всё кончено, ты понимаешь это? — повторил он, и вдруг схватился за мой воротник. — Почему?! Ну, почему, Арэкусу?

Безнадёжность отражалась на его лице, оно было бледное, а руки холодны как лёд. Я сжал его плечи. Он рванулся в сторону, пытался вырваться, хотел куда-то бежать, но я вцепился в него мёртвой хваткой. Мне казалось, что я схожу с ума. Хидэ шатался словно пьяный, и отталкивал меня. В отчаянии я рванул его рубашку, пуговицы брызнули во все стороны, а шёлковая ткань буквально расползалась под моими пальцами. Остальная его одежда сдалась с такой же лёгкостью, в тот момент я мог бы голыми руками завязать в узел железный лом. Сам я разделся ещё быстрее и, опустившись на колени, буквально обрушил Хидэ на себя. Я прижимал к себе его нагое тело со всей силой, на которую был способен, своей грудью ощущая, как его сердце, словно раненая птица, немного замирает и вновь бешено колотится. Мне казалось, сейчас должно произойти что-то ужасное. Он был словно большая тёплая кукла, только руки были холодны, будто он долго держал их под ледяной водой. Он сделал ещё одну попытку вырваться, но я из последних сил придавил его к полу, а раскинутые руки прижал ладонями. Я смотрел в его глаза словно в потухшие угли, и в одно страшное мгновение мне показалось, что в них мелькнула ненависть. Своими сильными пальцами он так сдавил мне запястья, что от боли у меня перехватило дыхание.

— Прекрати, ты делаешь мне больно, — умоляюще прошептал я.

Хидэ словно не слышал меня.

— Почему? — одними губами повторил он.

Я лишь покачал головой. Лицо Хидэ скривилось, и внезапно он разрыдался. Его хватка сразу ослабла, а сердце стало понемногу успокаиваться, тогда я отпустил его руки, и они обвили мою шею. Я понимал, что ему надо выплакаться, избавиться от этого, я должен помочь, как когда-то он помог мне. Он прижался лицом к моей груди, а я зарылся лицом в его волосы, чувствуя этот неповторимый запах чистоты, солнечных дней, лугов с одуванчиками, леденцов, весеннего дождя, нежного сияния цветущей сакуры, лодочных прогулок — моего детства, которое ушло, растворилось без следа.

Хидэ плакал. Плакал тихо, безутешно, я чувствовал, как моё плечо и грудь стали мокрыми от его слёз. Касаясь губами его уха, я думал, вернее моё сознание наполнялось простыми и ясными мыслями: «В этом безумном мире, две песчинки среди целого океана песка, мы просто заслужили это счастье — быть вместе, мы заслужили друг друга. Оставьте его, наконец, в покое. Вы, все».

Он и я застыли в каком-то оцепенении, а время, всегда движущееся горизонтально, вдруг стало густым, как кисель, и почти остановилось. Лёжа недвижно в объятиях, мы были словно вырваны из этого мира, как фотография из глянцевого журнала. Сколько так продолжалось, я не имел ни малейшего представления.

Человеческая натура — удивительная вещь. Когда приходит беда, нам кажется, что мир рухнул в одночасье, но если рядом есть кто-то, способный принять и разделить горечь, даже самый слабый человек, как птица Феникс, вновь восстаёт из пепла несбывшихся надежд и обломков напрасных мечтаний. У Хидэ был я, у меня был он, и наших сил было достаточно сделать светлее самые чёрные дни.

Я бережно вытер последние капли слёз с его щёк и поцеловал веки, Хидэ глубоко вздохнул и крепче обнял меня.

— Я отчего-то вспомнил начальную школу, — сказал он после долгого молчания.

— Как же, прекрасные годы, когда за нас всё решали другие, — отозвался я.

— Я не про это, — он поудобнее устроился в моих объятиях, положив голову в изгиб моей правой руки. — Я вспомнил тот день, когда меня мучили там в последний раз.

— Вот ты про что. Не нужно об этом думать.

— Нет, нужно. Я помню, как они все окружили меня, и никто не вступился, чтобы это прекратить. И знаешь, кого я мечтал увидеть тогда больше всего? — он пошевелился. — Знаешь?

— Нет.

— Тебя. Ни родителей, ни бабушку, а тебя. Я мысленно просил: «Арэкусу, помоги». И когда услышал твой голос, думал, что это мне просто кажется. Но потом я увидел тебя, такого красивого, ты стоял против солнца, будто весь в сиянии, как сказочный рыцарь. И ты пришёл, чтобы спасти меня.

— Я тогда мог порвать их всех в клочья, — ответил я дрогнувшим голосом, чувствуя, как увлажняются мои глаза.

— Знаю, — ответил он, проводя ладонью по моей щеке. — Пообещай мне, что никогда не оставишь меня, обещай, что мы всегда будем вместе.

— Ты просишь меня дать тебе обещание о том, чего я желаю больше всего на свете, — тихо ответил я. — Ничто не разлучит нас, никто не встанет между нами, ты моя жизнь, мой навсегда.

— Люблю тебя, — ответил он.

Эти слова. Эти признания, как вспышки молний, озаряющие светом любви и нежности наши сердца. Есть ли на свете что-нибудь более ценное и важное, чем эти короткие, простые слова?

Постепенно возбуждаясь от близости наших тел, теряя контроль, он ласкал меня, я в исступлении целовал его лицо, шею и руки. Помню длинный, блестящий след вдоль его спины от моего языка, его искажённое страстью лицо, мой зацелованный рот. Я даже не заметил, когда мы поднялись с пола, и забрались в постель.

Обычно нашей любви предшествовали долгие ласки, временами игривые, утончённые, почти всегда нежные, а иногда, нарочито грубоватые — мы каждый раз, словно открывали для себя друг друга. Но сегодня, был единственный случай, когда всё было по-другому.

Той ночью мы не сомкнули глаз, забывшись только под утро, изнуряя себя неистовой любовью, словно заливая потоками страсти постепенно гаснущий тёмный огонь отчаяния и разочарования.

* * *

Хидэ был не из тех людей, что потерпев неудачу, тихонько сидят в уголке, жалея себя и проклиная весь мир. В этом мы с ним были очень похожи. Переживая удары судьбы, мы вновь вставали на ноги и, поддерживая друг друга, двигались дальше. Вперёд.

Он задумал вновь создать собственный бэнд. Эта его идея пришлась мне по душе. По правде говоря, я ещё раньше думал, что Хидэ достоин много большего, чем просто быть гитаристом, пусть и в такой знаменитой группе. Настоящий лидер, он мог своими идеями увлечь за собой многих талантливых людей. Собственный проект, это было то, что нужно. Тем более опыт в этом деле у него уже был. Он с энтузиазмом принялся обзванивать разных музыкантов, с предложением сотрудничества. Шли дни, и постепенно, всё отчётливей начинал вырисовываться костяк его новой группы. Я днями пропадал на работе, заваленный с головой уймой дел, но вечером не мог нарадоваться, глядя на него. Эти горящие глаза, уверенные движения, легкая, словно танцующая походка — всё было как раньше.

Как-то в пятницу утром, я решил организовать что-то вроде маленького праздничного ужина в конце недели. Обменяться новостями, поесть в спокойной обстановке и просто посмотреть друг на друга. Последнее время мы оба крутились как белки в колесе. Хотя я и ненавидел готовить, ради него был готов и на это. По заказу, прямо домой мне доставили свежайшие ингредиенты для бульона и соуса, и другие отборные продукты. После недели работы вытягивающей все силы я, наконец, снял этот постылый костюм, распустил волосы, а одев кинагаши, стал похож на актёра из романтического фильма. Я решил сделать его любимый рамэн, но не обычный, магазинный, а настоящий, с даси из свежевыловленного тунца и лучшего нори.

Всё прошло замечательно, мне удалось сделать подлинную вкуснятину и, запивая отменным «Сушивайн Уайт» сочные порции, мы не торопясь говорили, не отводя друг от друга взглядов.

— Тебе нравится?

— Великолепно, — искренне ответил Хидэ, отправляя в рот очередной кусочек. — В жизни не ел ничего вкуснее.

— Да ты просто голоден, как волк, — улыбнулся я.

— Твоя правда, — рассмеялся он. — А всё равно получилось отлично.

— Мне очень приятно это слышать, — сказал я, делая глоток изумительного вина. — Потому что подобное не скоро повторится. Не думаешь же ты, что наследник уймы бумажных предприятий станет кухаркой у какого-то несчастного музыкантишки.

— Вот чёрт, — с досадой пробормотал Хидэ, сразу включившись в мою игру. — А я-то уже понадеялся, что недотёпа-промышленник, будет каждый вечер готовить такую вкуснотищу для лучшего гитариста современности.

Я рассмеялся, чуть не подавившись вином.

— Всё потому, что ты питаешься, где придётся. Слушай! У меня возникла мысль. А давай наймём тебе кухарку? Да такую, чтобы помещалась в гитарный футляр. Будешь её повсюду с собой носить. А?

— Ну уж нет! Только не кухарку. Они же воруют продукты. Арэкусу, ты никогда не замечал, что кухарки всегда толстые, а хозяева, которых они кормят, наоборот — все сплошь худые. Уж не потому ли?

Я вовремя проглотил вино, потому что в следующую секунду от души расхохотался.

— Ты просто прелесть. Я тебя люблю, — отсмеявшись, сказал я.

Хидэ отложил палочки, и взяв мою руку в свою, глядя в глаза произнёс:

— И я тебя.

Возникла пауза. Наши взгляды были как информационный канал, по которому в обе стороны с огромной скоростью транслировались образы бесконечной любви, и полного счастья. Мой рот сам собой растянулся до ушей. Я деликатно убрал свою руку и, глядя на него сквозь ресницы, негромко произнёс:

— Что это ты задумал? Мы едим и пьём.

— Ой-ой. Вредина, каких свет не видывал, — вздохнул Хидэ, вновь беря палочки.

— Нет, ну правда. Вся же ночь впереди.

— Ну, так уж и быть, — милостиво согласился он, пригубив вино.

Мы замолчали на некоторое время.

— Мм! У меня грандиозная идея, — воскликнул я, вспомнив, о чём думал сегодня утром.

— Какая?

— Тебе нужен собственный лэйбл, вот какая.

— Мне?! — Хидэ так удивился, что опять отложил палочки.

— Ну конечно. Посуди сам, — продолжил я, помешивая фаянсовой ложечкой бульон. — У тебя будет полная свобода творчества, никто не будет стоять над головой, это во-первых. Всю прибыль от продаж получишь ты, а не только часть, которая прописана в контракте с каким-нибудь большим дядей, это во-вторых. Ну и в-третьих, ты сможешь взять под присмотр уйму молодых музыкантов, которые тебя боготворят, а в будущем как знать, может они принесут неплохой доход. Ну что? Как идея?

— Господи, — негромко воскликнул Хидэ. — Какая у тебя светлая голова.

— Вот! То же самое я постоянно твержу начальству, в надежде, что мне повысят жалование.

Хидэ, запрокинув голову, рассмеялся. Я засмеялся вместе с ним.

Мы вновь отдали должное трапезе.

— Знаешь, — сказал он, — пока сыграется коллектив, в записях мне будет помогать один человек.

— Постой, дай я угадаю. Э-э, Пата?

Хидэ кивнул.

— Это же замечательно! Ты его попросил?

— Нет, он сам предложил, как только узнал, что я собираю свою группу.

Я вздохнул и, наполнив остатками вина наши бокалы, произнёс:

— Пата золотой человек. Теперь, когда каждому надо начинать всё сначала, он взялся помогать тебе.

— Настоящий друг, — подтвердил Хидэ.

— Видишь, что не делается — всё к лучшему, — произнёс я. — Давай выпьем за твой будущий успех.

— Выпьем. Кампай!

— А я выпью, как канадский лесоруб.

— Это как? — немедленно заинтересовался Хидэ.

Я пожал плечами и улыбнулся:

— Да без понятия. Не встречал ни одного лесоруба.

Мы рассмеялись, и допили остатки вина.

— Как я наелся! Я сытый и немного пьяный, — расслабленным тоном сказал он.

— А я не немного, — ответил я, действительно чувствуя лёгкий шум в голове.

— И это всего от двух бокалов! Счастливчик, — протянул Хидэ, подперев голову рукой.

— Да уж. Выпей я один эту бутылку, уже бы спал под столом.

— Из нас двоих, мотылёк — это ты, — нежно произнёс он.

— Просто моя голова так устроена, — вздохнул я. — А, чуть не забыл. Помощь Паты это отлично, но вы же опять примитесь за старое.

— Ой, да будет тебе. Это всё в прошлом. Пиво, ну может чуть-чуть, после репетиций. Пата не меняется, но я изменился.

— Отрадно слышать. Ты обещаешь?

— Обещаю.

— Слово?

— Даю слово канадского лесоруба! — страшным шёпотом произнёс Хидэ, положив ладонь на сердце.

Я расхохотался, не подозревая, насколько он прав. Он действительно изменился, и хуже всего было то, что ему уже не нужен был Пата, или кто-либо ещё, чтобы изучать содержимое бутылок. С этим Хидэ справлялся и сам. В одиночестве.

И я даже представить себе не мог, насколько всё далеко зашло.

Часть 3-я



запись создана: 13.10.2011 в 19:02

URL
   

главная