Ermes

04:36 

Kyoto_kid

 

Память


II. Затмение

 




Всё исчезнет.
И хорошее и дурное.
Кажущиеся незыблемыми вещи,
Уже обречены в самый момент их создания.
Пустота и ничто — вот альфа и омега нашего мира.
Что же остаётся нам?
Что останется после нас?




Моим соседом по комнате оказался ирландец, чемпион университета по регби; конопатый, здоровый, как бык и обладающий всеми манерами сельского хулигана. Едва только увидев эти водянисто-голубые безжалостные глаза и торчащие во все стороны рыжие вихры, я понял, что мне несдобровать.

Виной всему был наш куратор, деятельный дурак. Он вообразил, что расселить нашу группу по всему кампусу — блестящая идея. Мол, это будет способствовать укреплению дружеских связей среди студентов разных стран. Моим друзьям повезло больше, их поселили на этаж к корейцам. Вообще там собралась хорошая компания: четверо корейцев и один китаец. Но они были в другом корпусе, а я стал соседом этого рыжего чудовища.

Когда я первый раз несмело вошёл в его владения, он некоторое время угрюмо разглядывал меня, как какого-то неизвестного науке зверька. Затем приоткрыл рот, и рыкающим голосом, глотая половину окончаний слов, с оттяжкой произнёс:

— Ну надо же. Вместо смазливой бабёнки мне подселили узкоглазого. Нет в жизни счастья.

Я лишился дара речи.

— И как тебя звать?

— Арэкусан… Арэкусу, пробормотал я.

— Ха, чёрта с два я буду тебя так называть, — процедил он сквозь зубы. — Просто япошка и всё, понял?

Я растеряно кивнул.

— И что ты стал, как лорд Кентэрбери? Вон твоя койка, стол и шкаф, распихаешь туда своё барахло и проваливай — мне надо отдохнуть.

Я снова кивнул и начал обживаться, стараясь не встречаться с ним глазами, но спиной чувствуя его взгляд. Комната мне очень понравилась. Это было обширное, светлое помещение с высоким кессонным потолком и мебелью, имевшей весьма антикварный вид. Моя кровать была таких размеров, что на неё легко бы поместились три таких человека как я. Что до грубости соседа, я списал её всего лишь на огорчение от того, что он привык жить один, и теперь его одиночество нарушено моим присутствием. Как показали дальнейшие события, я жестоко ошибался.

По правде говоря, я и сам бы с удовольствием вздремнул часок после перелёта, но он явно не желал моего общества, поэтому более или менее разместив вещи, я вышел в коридор. «Надо бы ознакомиться со списком своих преподавателей, да и вообще, посмотреть, что к чему» — решил я, и направился на улицу.

После сумрака коридора, солнечный свет ударил по глазам, а тут ещё и смена часовых поясов, так что неудивительно, что мне было не по себе. Вдобавок ко всему, разболелась голова и, когда я не торопясь шёл вперёд, меня немного пошатывало.

— Арэкусу-кун! — окликнул меня кто-то.

Я обернулся и увидел Кано, старшего нашей группы. В круглых очках и с короткой причёской, волосы которой, вопреки силе тяготения всегда торчали вверх, он напоминал забавного ёжика.

— Доброго дня, Кано-сан, — поклонился я.

— Доброго, — весело отозвался он, обнимая меня за талию. — Как устроился?

— Да так, — протянул я, — в общем нормально.

— И зачем нас разделили, хотел бы я знать? Ну ладно. Имей в виду, в шесть вечера у нас организационное собрание, а с завтрашнего утра начнётся весёленькая жизнь — занятия с рассвета и до потери сознания, — захихикал он. — Первую лекцию прочтёт Хасперс, только вообрази себе! Начинали постигать азы по его книгам, и вот он, собственной персоной будет давать нам материал. Так что, держись, — с этими словами Кано кивнул мне, я поклонился в ответ, и мы расстались до вечера.

Чувствуя себя несчастным и одиноким, я постоял немного, потёр виски кончиками пальцев и направился к учебным корпусам.

В восемь часов вечера, я деликатно постучал в дверь собственной комнаты, услышал в ответ неразборчивое мычание и вошёл внутрь. Он только поднялся с постели и отчаянно тёр глаза огромными кулаками, на лице отпечатались складки подушки, а волосы были взъерошены до такой степени, что это казалось невозможным.

— Вы уже отдохнули, э…,— начал я, сообразив, что он так и не назвал мне своего имени.

— Что ты там мямлишь, — протянул он зевая. — А? Меня зовут Бен, запомни это имя хорошенько, узкоглазый.

— Конечно, — ответил я. — Мне бы хотелось немного умыться. С дороги, — добавил я.

— Валяй, умывайся, — зевая, отозвался Бен. — Заодно я посмотрю на тебя.

— Мм, зачем?

— А затем, япошка, что нам в спортзал нужны люди. Только не воображай, что ты будешь тренироваться. Дело в том, что я подумываю использовать тебя вместо боксёрской груши.

Он захохотал, почёсывая волосатую грудь.

— И долго ты будешь хлопать глазами? Раздевайся! — приказал Бен.

Я принялся обнажаться, но вдруг вспомнил, что по привычке не одел нижнего белья. Я замер, в душе проклиная свою манеру и не зная, что теперь делать.

— Что случилось? Забыл, как снимаются штаны? — иронично осведомился он.

Я покраснел и медленно разделся.

— Чтоб мне пусто было! — воскликнул он, выкатывая глаза. — Ты что, беден как церковная мышь, раз не можешь позволить себе подштанников?

— Привычка, — пробормотал я, сгорая от стыда.

— Ага, рассказывай мне тут, — сказал Бен, подходя ближе и внимательно рассматривая меня с ног до головы.

— А ты хорошенький, — прогудел он, опуская свою руку на моё плечо. — Так прямо и не скажешь, сколько тебе лет. Почему у тебя причёска, как у девчонки? Что ты всё время молчишь, как пень?

— У меня причёска, как у одного музыканта, — попытался я всё объяснить.

— Что за музыкант?

Я назвал ему группу, которую очень любил.

— Чёрт возьми! Ты слушаешь этих размалёванных придурков?! Да ты совсем кретин! — захлёбываясь от смеха, воскликнул Бен. — Правда, весьма симпатичный кретин, знаешь ли. Я уже не так сильно жалею, что тебя бросили в мою берлогу. Сечёшь о чём я?

Я, оцепенев, думал, что если он посмеет, я вцеплюсь в его глаза, больше ничего противопоставить этой мускулистой туше я бы не мог. Но у Бена, очевидно, были в отношении меня другие планы, потому что, внезапно сняв свою лапу с моего плеча, он, как ни в чём не бывало, принялся, ворча, копаться в своих вещах, как я понял в поисках рубашки.

Тогда я, осторожно ступая, вошёл в ванную комнату, запер дверь и включил воду, пытаясь унять нервную дрожь.

* * *

У Бена был закадычный друг по имени Уильям, но все почему-то называли его Фредди. Никто не знал, почему к нему прилипло это прозвище, возможно из-за тонкого, облегающего стройную фигуру свитера, в чёрно-красную полоску с растянутыми рукавами, который он носил в любую погоду. На этом всё сходство с известным героем фильмов-ужасов и заканчивалось. Лицо у Фредди было настолько вытянутым, что напоминало свёрнутый конусом кулёк, карие глазки не смотрели подолгу в одну точку, поэтому собеседникам нелегко было перехватить его взгляд. Чёрные спутанные волосы, казалось, никогда не знали расчёски и закрывали добрую половину и так небольшого лица. Было сложно представить людей, более отличающихся один от другого, нежели Бен и Фредди, и являющихся близкими друзьями, однако это было так. Он обладал ещё одним качеством, о котором я узнал совершенно случайно.

Однажды, доедая свой обед в студенческой столовой, я почувствовал за спиной лёгкое движение и сейчас же тихий голос произнёс по-японски над самым моим ухом:

— Как делишки, жёлтый?

Я чуть не упал со стула и весь сжавшись в дурном предчувствии, оглянулся. Надо мной, довольный произведённым эффектом, скалил зубки Фредди. Внезапно лицо его исказилось.

— Что, не ожидал? — негромко спросил он. — Я знаю ваше птичье чирикание как свои пять пальцев.

Он уставился мне в глаза и добавил почти шёпотом:

— А ты тихоня. Думаешь умнее всех? Только я тебя насквозь вижу, поедатель риса.

У меня захолонуло сердце от неприкрытой угрозы, прозвучавшей в его словах. В следующее мгновение лёгкая улыбка уже вновь играла на его тонких губах, и Фредди расправив плечи, неслышно пошёл к выходу.

Я лишь смотрел ему в след не зная, что и думать. Очевидно, что вокруг меня разворачивались действия, об истинной подоплёке которых я не имел ни малейшего представления. Вся эта ситуация мне очень не нравилась. Только в одном я отдавал себе отчёт: даже если и не я был виновником этих событий, то уж точно находился в самом их эпицентре.

Всё случилось в конце четвёртой недели. Утомлённый после многочисленных занятий, я нос к носу столкнулся с Фредди, выходившим из нашей с Беном комнаты. Не успел я и рта раскрыть, как он, посмотрев странным взглядом, в котором смешивалась жалость и торжество, буквально прошмыгнул мимо меня, и скрылся за поворотом коридора. Секунду помедлив, я вошёл внутрь.

В центре комнаты стоял Бен, одетый в новый, белый спортивный костюм, и почти дружески мне улыбался.

— А вот и наша пчёлка пришла, — весело сказал он. — Ты совсем не бережёшь себя, знаешь ли.

Я недоуменно молчал, лишь несмело улыбнулся в ответ.

— Всё учишься, учишься, а вот мне и напрягаться не надо. Пока университетская команда в чемпионах, я могу вообще забить на учёбу.

Он сделал паузу и добавил уже совсем другим тоном:

— Узкоглазый, и долго ты собираешься бегать от меня? Я ведь не каменный.

Улыбка медленно сошла с моего лица.

— В тот раз, ты, наверное, вообразил, что я стану тебя хватать, ловить и всё такое? Но я не настолько туп, — произнёс Бен. — Ты всё сделаешь сам.

Я открыл рот, но не смог вымолвить ни слова.

— Думаешь, я спятил? А посмотри-ка на это.

С этими словами Бен достал из кармана конверт, который я сразу узнал. Это было письмо Хидэ. Всё поплыло у меня перед глазами.

— Я вот подумал, — продолжал Бен, — если бумажка с этими каракулями не имеет для тебя никакого значения, какого же дьявола ты её так запрятал? Мм? — он самодовольно ухмыльнулся. — Вот я и пригласил Фредди для дешифровки. Охота было узнать, что там такое написано.

— Пожалуйста, верните письмо, — одними губами произнёс я.

— Хм, а зачем? — спросил Бен, обмахиваясь конвертом как веером. — Очень увлекательное чтиво, как оказалось. Бедняжка Фредди чуть в обморок не брякнулся, когда перевёл письмецо. Он у меня такой чувствительный. Это ведь он тебя раскусил, я лишь подозревал, — сказал Бен, положив конверт обратно, в карман спортивной куртки.

Во мне боролись два желания: упасть перед ним на колени, или вцепиться ему в лицо.

— Пожалуйста. Верните. Письмо, — повторил я.

— Бе-бе-бе, что ты заладил как попугай. ЧЁРТОВ ИЗВРАЩЕНЕЦ! — мгновенно побагровев, вдруг гаркнул он так, что я вздрогнул. — И ты, и твой дружок! Что он только тут понаписывал! Вы всем этим занимались на самом деле? Ублюдки! Мы с Фредди до такого никогда бы не дошли, я всегда знал, что узкоглазые все сплошь чёртовы извращенцы! — в его лице мелькнуло что-то безумное. — И теперь ты в моей власти, понял? Если я предам огласке всё, что тут написано — тебе конец.

Он сделал шаг ко мне. Я не смог даже пошевелиться.

— У тебя только один выход.

Ещё шаг.

— Только один-единственный выход.

Ещё.

— Ты сам знаешь, что должен сделать, — его голос внезапно дрогнул.

Я с ужасом смотрел на него.

— Ты разденешь меня, потом разденешься сам и всё сделаешь.

Бен взял моё лицо в свои огромные ладони.

— Дрянь. Ненавижу.

Черты его лица исказились, губы дрожали, а в глазах стояли слёзы. Это было лицо сумасшедшего.

— Если ты сейчас закричишь, я просто убью тебя, сверну шею.

Я разлепил свои губы и каким-то чужим, низким голосом, которого сам не узнал, словно бы голова стала не моей, безжизненно произнёс:

— Только погасите свет.

Он растянул губы в жуткой улыбке.

— Ишь ты. Стеснительный, как Белоснежка. Такая дрянь.

Однако сделал шаг в сторону и щёлкнул выключателем. Комната погрузилась во мрак. Через мгновение над моей головой послышалось жадное сопение. Всё происходящее было настолько диким, что на секунду мне почудилось, будто во тьме, рядом со мной находится какой-то огромный зверь. Я спросил, даже не надеясь получить ответ:

— Обещайте, что вы отдадите мне письмо.

Пауза.

— Почему бы и нет, — раздался голос из темноты.

Вслед за этим, я почувствовал, как мои ноги отрываются от земли, и его рот прижался к моим, плотно сжатым губам.

Ещё не было и пяти часов утра, когда я, выскользнув из его постели, держась за стену, добрался до ванной комнаты и запер за собой дверь. Чувствовал я себя ужасно и выглядел не лучше. Грудь и спина были усеяны ссадинами, внутри всё болело, на шее отпечатались его пальцы, когда, насилуя меня, он сжимал моё горло. Вдобавок, он до крови прокусил мне нижнюю губу, а всё моё тело, будто мерзкая слизь, покрывал его засохший пот. Но самым скверным, было душевное состояние: подобного унижения я не испытывал никогда в жизни. Я присел на корточки и провёл у себя рукой, по счастью крови не было, но болело зверски. Включив душ, я принялся лихорадочно намыливаться, словно пытаясь смыть следы своего позора. В голове была абсолютная пустота, мне казалось, что я ощущаю внутренний объём своего незаполненного ничем черепа.

Я начал чистить зубы, и во рту появился металлический привкус крови. Это животное ещё целовало меня, и пыталось засунуть язык, но я сказал, что лучше возьму у него в рот, только пусть не лезет со своим языком. Предательская память услужливо подсовывает картину того, что мне пришлось проглотить. Меня тошнит прямо под душем, я торопливо смываю все следы скудной рвоты. Обняв себя руками, подставляю лицо струям воды, хотя она очень горячая, меня всего трясёт.

Почему-то я вспомнил образ Хидэ, такой далёкий, почти что нереальный. Вслед за этим на меня обрушилась одна мысль, такая жуткая, что у меня задрожали ноги. А что, если он тоже испытывал со мной такой же стыд и унижение, которое испытал я, но ничего не говорил в силу своей доброты и мягкости характера?

Конечно, это было полным бредом, но в тот момент я мало что соображал. Однако, думая о Хидэ, я постепенно начал успокаиваться. Какая бредовая мысль. Я никогда не поступал с ним подобным безжалостным образом, да и он со мной всегда был нежен и внимателен.

Хидэ, как же мне сейчас плохо!

Вода лилась на мою голову, волосы облепили лицо, я чувствовал каждую клеточку своего измученного тела, только боль внутри постепенно уходила — вода возвращала меня к жизни. Мои мысли тоже изменили направление. Я будто увидел свои будущие действия со стороны, словно записанные на киноплёнку.

Вот я на цыпочках выхожу из ванной в поисках самого тяжёлого предмета в комнате. Вроде ничего подходящего там нет. Ага, найдено: это тяжеленная крышка сливного бачка. Затем, неслышно, стараясь не дышать, как призрак оказываюсь рядом с его кроватью, и обрушиваю своё орудие на голову этого изверга, превращая её в кровавую кашу. Я закрываю глаза, и опираюсь руками о прохладную стенку душевой кабинки, вода бежит по моей спине, между лопатками, по выступающим позвонкам: как это приятно. Открыв глаза, я уже принял решение: «Ладно, чёрт с тобой. Живи, скот».

Я вымылся настолько тщательно, насколько это было возможно, гладко зачесав назад волосы, до красноты растерев себя грубым, махровым полотенцем. Затем надеваю чистую рубашку, брюки, набрасываю пиджак, и кладу письмо во внутренний карман, беру конспекты и книги, перед дверью зашнуровываю чёрные, без единого пятнышка туфли, и до начала занятий иду гулять. О лежащем в постели, и похрапывающем существе я даже не думаю, будто его и вовсе не существует на свете.

* * *

Неспроста народная мудрость гласит, что на самого отъявленного негодяя, найдётся ещё более гнусный негодяй. Через два дня после того, как Бен сделал это со мной, он шумно гулял в придорожном баре «Грин оук», который находился в пяти милях от университета, вверх по шоссе. На его беду, в этот кабак заглянула одна троица.

До этого, эти трое ограбили автозаправку, магазин, винную лавку, и угнали два автомобиля. По следу шла полиция нескольких провинций, а деньги подходили к концу, поэтому они и находились в поиске очередной добычи. Бен, по обыкновению соривший деньгами, сразу обратил на себя внимание. Им было плевать, что этот рыжий — звезда университетской сборной и поэтому круглый отличник, папенькин сынок, умеет управляться с вертолётом, и является вице-президентом местного яхт-клуба. В их глазах он был очередным дураком при деньгах. Они следили за ним весь вечер, и подкараулили на безлюдной автостоянке, освещаемой одним моргающим фонарём. Если бы Бен просто отдал все деньги, возможно дело кончилось бы несколькими тумаками. Но, как всегда, он стал нарываться, совершенно не обратив внимания на то, что все трое одеты несколько беспорядочно, будто попав в магазин одежды, напяливали всё подряд, кулаки их покрыты многочисленными ссадинами, а глаза с прищуром, смотрят прямо в переносицу собеседнику. Поэтому всё закончилось повреждённой челюстью, сломанным носом, двумя рёбрами и парой приличных гематом.

Бена, больше похожего на египетскую мумию из-за обилия перевязочного материала, на небольшом самолёте срочно доставили в какую-то частную клинику. Фредди, заливаясь слезами, в своём неизменном свитере, не отходя от мумии ни на шаг, улетел тем же самолётом, а я стал единственным обитателем нашей комнаты. Вот только всё напоминало мне о том, что здесь случилось. Даже эти подушки, в которые я зарывался лицом, чтобы не издать ни звука, вызывали у меня отвращение, поэтому я обратился к руководству кампуса, с просьбой переселиться к моим соотечественникам. Мою просьбу удовлетворили, и я оказался среди друзей. Совсем как дома.

Наш сосед напротив — весёлый парнишка-китаец, чертовски хорошо играющий в волейбол, и шпаривший по-английски, как Юджин О'Нил — обладал неистощимым запасом анекдотов и шуток. Корейцы были для меня на одно лицо, зато прекрасно готовили. Они не очень жаловали местную кухню, и постоянно стряпали что-то вкусненькое. Словом, всё вновь было хорошо.

Ещё тогда, утром, глядя на своё отражение в зеркале ванной комнаты, я дал себе слово, что ни одна живая душа на свете не узнает, что случилось. Первые несколько дней было очень тяжело. Я вдруг начинал дрожать, словно сильно озябнув, но это всё было от нервов. Так, когда я выходил из уборной, сунув руки в карманы, никто бы не подумал, глядя на моё спокойное, непроницаемое лицо, что минуту назад, прижавшись лбом к стене и мелко дрожа, я до крови кусал свои кулаки. Может быть поплакав, мне бы и стало тогда легче, не знаю. Только я не проронил ни одной слезы, жалея себя. Мало-помалу моя жизнь вошла в нормальное русло и, хотя пару раз я просыпался от ночных кошмаров, никто и не подозревал, что со мной произошло.

Неожиданно для самого себя, я вдруг подумал о смерти. Это началось рано утром, во время пробежки. Оббежав по парку вокруг двух корпусов, я подошёл к старому, декоративному прудику. Восстанавливая дыхание, бездумно смотрел на прозрачную водную гладь, спокойную, как зеркало, на которой недвижно лежали несколько кленовых листочков. Дальше в глубину вода чернела, и туда, в эту черноту, уходили стебли кувшинок. Я окинул взглядом пустые гравийные дорожки, деревья, зеркало пруда, и тут подумал о смерти. Не о какой-то абстрактной категории, а о неизбежной участи всего живого. Более того, я подумал о том, что именно смерть является единственно верным состоянием, а жизнь есть не что иное, как случайное отклонение от нормы.

Ещё я вспомнил детство и старую бочку, под водостоком на заднем дворе. После каждого дождя, бочка до краёв наполнялась водой. Затем наступала ясная погода, а вода из бочки, совсем понемногу, почти незаметно, уходила в землю. К концу недели, бочка была заполнена лишь на четверть. И сейчас я представил жизнь, как воду в той бочке. Просто случайный дождь, и бочка полна. Но время, обычное время не давало воде никаких шансов остаться в таком состоянии навсегда. Выходит, что пустота и есть смерть, а смерть, есть нормальное состояние. В тоже время жизнь, как наполненность, это исключение, игра случая, а раз наполненность стремится к пустоте, так и жизнь устремляется к смерти.

Я отчётливо вспомнил передовицы газет, где были описаны случаи, когда мужчины разных лет, отцы счастливых семейств, красивые, преуспевающие люди, одевая вновь вошедшие в моду щегольские подтяжки, цепляли их не к брюкам, а к люстрам, обматывая второй конец вокруг собственных шей. А разные ослепительные женщины, образцовые жёны и матери, предмет чёрной зависти соседей-холостяков; накормив семью завтраком, собрав мужа на службу, а детей в школу, включали в духовке газ, но не для того, чтобы зажечь огонь и испечь утку, а став на колени, сунуть в духовку собственную голову. Их после и находили такими, на сияющих чистотой кухнях, в роскошных платьях, с новым маникюром, и счастливыми улыбками на посиневших лицах. Неужели они все вдруг понимали, что устремляясь в пустоту, они, тем самым, ликвидируют эту досадную случайность возникновения ростка жизни, на необъятных нивах смерти. Какие странные мысли.

Я повернулся, и медленным шагом пошёл прочь от этого места, концентрируясь на правильном дыхании. Такой приятный, ещё немного прохладный воздух.

Затем я стал думать о нас с Хидэ. С точки зрения обычного человека, это были противоестественные отношения, я это прекрасно осознавал, но, в тоже время и помыслить не мог для себя другой участи. Конечно, рано или поздно придётся обзавестись семьёй и мне и ему, но жёны и дети не встанут между нами. Всё будет, как и раньше — мы, отдавшие свои сердца друг другу, предав собственные тела огню страсти, стали единым целым, невидимой субстанцией. Гибкой, как ветви ивы и твёрдой, как корунд. Вспоминая лицо Хидэ, я понял, откуда взялись мои чёрные мысли там, у пруда. Это была тоска по нему. В круговороте событий накрывших меня за это время, я совершенно не думал о нём, а между тем, подсознательно тосковал. Это было похоже на кислородное голодание: можно надеть большой целлофановый пакет на голову и выполнять физическую работу. Первое время ничего особенного не почувствуешь, только потом ощущается небольшой дискомфорт, который усиливается с каждой секундой. Лёгкие гоняют бесполезный нагретый воздух, в глазах всё плывёт, и все ваши желания уступают место одному. Самому главному.

Моя тоска была сродни потребности вновь дышать полной грудью. Самое простое и естественное желание. Я закусываю нижнюю губу и поднимаю голову, перед моим взором небо с барашками облаков.

— Любимый мой. Любимый, — вырывается у меня.

Это даже не мой разум или подсознание, каждая клеточка тела хочет избавления от кислородного голодания нашей разлуки.

Ещё мне очень нравились местные виды. Раньше я считал, что нет ничего красивее гор и лесов национального парка Никко, особенно одного места, где из лесной чащи берёт своё начало водопад Рюдзу. И только здесь я ощутил истинное величие природы.

Местность вокруг университета состояла из живописных холмов, поросших буковыми и кленовыми рощами. Между холмами бежала, причудливо изгибаясь, река, а милях в четырёх начинался настоящий лес, в котором терялась нитка шоссе. Лес простирался насколько хватало взора, лишь на самом горизонте синели крутые отроги гор. И эти невероятные деревья. Исполины-деревья, вздымавшиеся на головокружительную высоту, их огромные, узловатые корни, такие старые, что казались старше земли, из которой они черпали свою силу. К полудню замирало всякое движение, жаркое солнце нагревало стволы корабельных сосен, и они отдавали свой тягуче-янтарный, смоляной запах, смешивающийся с запахами чабреца и зверобоя.

В редкие минуты свободного времени, я вновь принялся рисовать этюды. Угольные карандаши подходили для этого, как нельзя лучше. Но часто, так и не закончив набросок, мои руки опускались, альбом, лежащий на коленях, закрывался, и я просто смотрел. Смотрел, не в силах отвести взора, от этой величественной красоты.

Как же я буду скучать, без этих видов. А уже скоро. Совсем скоро обратно, домой.

* * *

Кажется, я задремал в удобном кресле зала прилётов. Никогда бы не подумал, что могу уснуть, как сурок. Это опять виноваты тысячи миль спрессованных в десять часов полёта, и смена часовых поясов. Какой-то приятный сон, чьи руки меня тормошат?

— Ну, послушайте, — бормочу я, не в силах открыть глаза. — Хватит меня обжимать.

Слышится красивый смех, да такой знакомый!

— Соня. Соня-засоня, просыпайся! Я его повсюду ищу, а он дрыхнет без задних ног, ха-ха-ха!

Прямо передо мной на корточках сидит Хидэ, счастливо улыбаясь.

— Хэлоу воротилам экономики! — надув щёки, произносит он на смешном английском.

— Хидэ! — кричу я. Хватаю руками его плечи и притягиваю к себе. Наши губы встречаются. Сквозь смех он хочет сказать мне что-то, но я не даю ему возможности и пискнуть. Закончив с поцелуями, я усаживаю его себе на колени, крепко обнимая.

— А изменился то как! — восклицает Хидэ. — А зарос, мама дорогая! Ты похож на разбойника с большой дороги, как тебя в самолёт пустили!

— Кто бы говорил, — смеюсь я. — Зачем ты покрасил волосы в такие дикие цвета?

Хидэ делает страшные глаза и, подняв указательный палец, произносит:

— Имэйдж.

Я погибаю от смеха: «Имэйдж», ну надо же!

— И как у тебя только не увели багаж, — весело говорит он, беззаботно болтая ногами.

— Кто же станет красть чемоданы у разбойника? — отвечаю я, прижимаясь лицом к его плечу.

На Хидэ новая куртка, какая-то яркая рубашка, и пахнет от него очень приятно. Я, в своём измятом костюме, наверное, представляю собой не очень радостное зрелище. Ну, ничего! Горячий душ, восемь часов сна, и я буду тот ещё пижон, из Канады я вернулся не с пустыми руками.

Я поднимаюсь на ноги, Хидэ, несмотря на мои протесты, вешает себе на плечо мою спортивную сумку, я беру остальные два чемодана, и мы, поднявшись на эскалаторе одним уровнем выше, ступаем на ленту движущегося тротуара. Конечный пункт всех этих перемещений, самая желанная цель любого приезжего — многочисленные стоянки такси.

Уже дома я рассказал ему обо всём, что со мной случилось. Это вышло как-то само. Хидэ хотел знать все подробности моего вояжа. Ещё там я дал себе зарок держать язык за зубами, хватит одних моих страданий, ни к чему вываливать на Хидэ эту грязь. Но он будто чувствовал, что я о чём-то недоговариваю. Его глаза, казалось, заглядывают мне в душу, и я сдался. У меня не было сил ему лгать.

Помню, как во время моего монолога каменело его лицо, но я не мог остановиться, словно в моём сердце приоткрылись шлюзы, удерживающие до этого целое озеро зловонных нечистот. Я просто не мог больше держать это в себе. Когда все слова были сказаны, он взял кисти моих рук в ладони, и прижал к своим губам. Мне показалось, что через меня прошёл электрический разряд целого грозового облака. Я уткнулся лицом в его грудь и разрыдался. Шлюзы в сердце были распахнуты настежь, и обжигающие слёзы вымывали весь яд, который я носил в себе до этой секунды, ни словом, ни выражением лица не давая ни одной капле прорваться наружу.

— Про... прости меня. Пожалуйста, — силился я сказать, заливаясь слезами. Это был настоящий водопад, меня всего трясло.

— Ну что ты, дурашка. Ш-ш-ш, успокойся, — тоже плача, шептал он, гладя мою голову.

Я уже ничего не мог говорить и только плакал. Прикосновения его рук, были самым целительным лекарством. Совершенно обессиленный, я опустился на диван, Хидэ лёг рядом. Мы больше ничего не говорили, просто лежали, прижавшись друг к другу, даже не снимая одежды. Через некоторое время уснули, до самого утра не размыкая объятий.

* * *

Сегодня четверг, и в этот день я отправлюсь в студию, впервые посмотреть на эту группу. Об этом визите мы договорились с Хидэ накануне. Чёрт, я даже немного волнуюсь. Кабинет у меня маленький, просто скворечник, одно название. Зато есть что-то вроде гардеробной в шкафу. Надо бы переодеться — в деловом костюме, я буду смотреться белой вороной. Да и не люблю я эти костюмы, а галстук в конце рабочего дня ощущается форменной удавкой. Кожа, вот это другое дело! Ещё хорошо мотоцикл, но я до ужаса боюсь на них ездить, даже пассажиром, поэтому пришлось ограничиться недорогим открытым авто.

Открываю кабинетный шкаф: что же мне одеть. Разве что этот льняной пиджак? Нет, это всё ерунда. А, ладно, пропадать, так с музыкой! На свет появляется ярко-красная, короткая, приталенная кожаная куртка, чёрная водолазка с большой надписью ELVIS, состоящей из фиолетовых пятиконечных звёзд, голубые джинсы, и мягкие, как лайковые перчатки, чёрные замшевые полусапожки на каблуках. С головы снимается целая пригоршня заколок-невидимок, и волосы красивыми волнами опускаются на плечи. Образ завершают зеркальные очки-пилоты в тонкой красной оправе. Теперь всё готово, и я открываю дверь в смежные офисные помещения. Никого нет — обеденный перерыв. На своём месте только молоденькая сотрудница, которую недавно взяли в штат. На новичков всегда сваливают всю работу, крутись, как хочешь. Как мне это знакомо.

Посылаю воздушный поцелуй этому ангелу, который при виде такого чуда удивлённо приоткрывает ротик, и весело говорю заговорщицким голосом:

— Не волнуйся, это просто маскировка. Сверхсекретная встреча с Майклом Джексоном, он собирается купить у нас целое море газетной бумаги!

Пока молодая девушка ошарашено крутит головой, пытаясь переварить услышанное, я уже стремительно спускаюсь на скоростном лифте в подземный гараж. Пулей подлетаю к своему авто со сложенной крышей, и на кураже, даже не открывая дверцу, просто перепрыгиваю и плюхаюсь на сидение. Рокот мотора заполняет безлюдную бетонную пещеру, газ в пол, и я вылетаю на улицу.

Здание, в котором размещались многочисленные независимые студии, изнутри напоминало швейцарский сыр, так много в нём было тёмных, узких коридорчиков, комнатушек, каких-то переходов и закоулков. Из-за некоторых дверей доносились звуки электрогитар, где-то бумкали барабаны, а один раз, откуда-то с верхних этажей, раздалось пение, более напоминающее истошные вопли — кто-то безуспешно пытался подражать вокалу Брюса Дикинсона. И вдруг, перекрывая все эти звуки, взламывая перекрытия, по зданию зазвучало соло на ударной установке. И как зазвучало! Это был неистовый бласт-бит, лучший, что я когда-либо слышал. Я забыл обо всём на свете и, желая только увидеть того, кто так играет, пошёл на этот звук. К сожалению, в этом лабиринте звуки отражались как только можно, и установить их источник, было настоящей проблемой. Ко всему прочему, соло вскоре умолкло, завершившись на какой-то уж совсем пулемётной скорости.

— Ну и дела, — пробормотал я. — Хотел бы я взглянуть на этого человека.

Хотя, почему я решил, что он японец? Конечно! Какой-нибудь приезжий, западный музыкант.

Мои блуждания в потёмках завершились тем, что я окончательно заблудился, и вдобавок, упёрся в глухую стену тупика. Размышляя, что делать дальше, я почувствовал, как за локоть моей правой руки взялись чьи-то пальцы. Обернувшись, и заранее улыбаясь, я увидел, что это вовсе не Хидэ. Передо мной стоял стройный молодой человек, с длинными, осветлёнными волосами и улыбался мне. Остальных подробностей было не разглядеть из-за темноты.

— Вы Арэкусу? — спросил он приятным голосом.

— Да.

— Хидэ сказал, что вы должны прийти. Он сам бы вас встретил, но, только (лёгкий смешок) случайно вырвал гитарный кабель. Так что пришлось мне.

— Вы очень любезны, — сказал я.

— Пустяки. Пойдёмте, здесь недалеко.

— И как вы ориентируетесь в этом лабиринте?

— А я провожу здесь больше времени, чем дома.

Мы шли по длинному коридору.

— Скажите, пожалуйста, — начал я, — вы случайно не знаете, кто здесь играл на ударных? Минут десять назад.

— А что такое? — спросил он, замедляя шаг.

— Просто, я никогда раньше не слышал такой замечательной техники игры.

Мы, наконец, вышли к освещённому участку коридора. Он остановился и, глядя мне в глаза, спросил:

— Вам, правда, понравилось?

— Очень, — искренне ответил я.

Он, наклонив голову и убирая волосы со лба, сказал, тепло мне улыбаясь:

— Сейчас вы сами всё увидите, нам направо, — и, пропустив меня немного вперёд, он положил руку мне на талию.

— Так вы разбираетесь в музыке?

— Как вам сказать, — ответил я. — Музыкального образования у меня нет, но немного разбираюсь.

— А в этом здании ни у кого нет музыкального образования, — рассмеялся он.

Я засмеялся в ответ. Хотя меня немного напрягала его рука, уже переместившаяся на моё бедро, мне импонировала его манера общения и чувство юмора.

— Вот и пришли, — воскликнул мой новый знакомый, открывая дверь и пропустив меня вперёд.

Я оказался в ярко освещённом квадратном помещении, где кроме Хидэ было ещё три человека.

— Арэкусу, наконец-то! — воскликнул Хидэ, сидя на полу с целой охапкой каких-то шнуров. — Проклятый кабель.

Рядом с ним, на корточках сидел симпатичный человек, и помогал ему.

— Попробуй-ка этот.

— Он самый! Спасибо, Пата.

— Наш друг попал в такое же затруднение, что и мы все когда-то, — весело продолжил мой спутник, чья рука уже переместилась на моё плечо. — Ой, я же забыл представиться: Хаяси, — он протянул мне руку.

— Вы спасли меня от печальной участи в этом лабиринте, господин Хаяси! — воскликнул я, отвечая на рукопожатие.

— Просто Ёсики и, пожалуйста, никаких «господ». А это, Тосимицу.

Ко мне подошёл человек плотного телосложения, с какой-то детской, обезоруживающей улыбкой.

— Тоси, — произнёс он, пожимая мою руку.

— Арэкусу.

— Это Томоаки, — продолжал Ёсики.

Человек, помогавший Хидэ, приблизился к нам.

— Пата.

— Очень приятно.

— Здорово! Я Тайдзи Савада, можно Тайдзи, — хрипловатым голосом сказал последний участник.

— Очень, очень приятно. Арэкусу.

— Ну, а Хидэ, вы и так знаете, — рассмеялся Ёсики.

Все улыбались. Положительно, это были очень приятные люди.

— Друзья детства, это замечательно, — продолжил Ёсики. — Вот мы с Тоси, тоже знакомы сто лет. Правда? Му-усечка! — с этими словами, он шутливо потрепал его по щеке.

— Ну что ты, Ёси, — пробормотал тот, смущённо улыбаясь.

— Мы сегодня будем что-нибудь писать, или как?! — вдруг раздался раздражённый голос, шедший откуда-то сверху.

— Обязательно! — сразу став серьёзным, крикнул Ёсики кому-то, сложив ладони лодочкой.

Поднялась страшная суета, все стали хватать инструменты, а я только вертел головой, пытаясь понять, откуда идёт голос невидимого собеседника.

Ёсики схватил меня за плечи, и буквально оттащил в угол, где стояло несколько старых стульев.

— Сиди здесь, и Бога ради, не вздумай шуметь, ладно?

— Конечно, конечно! А кто это сейчас говорил?

Вместо ответа он кивнул на несколько динамиков в потолке, на которые я вначале, не обратил внимания.

— Начинаем! — громко сказал Ёсики. — Эй, Кату! Кату!!

— Чего?

Распахнулась маленькая дверь, и оттуда вынырнул взъерошенный человек в драных джинсах, розовой маечке с лэйбой Sex Pistols, поверх которой чёрным маркером было написано Motörhead, и спичкой, прилипшей к нижней губе.

— Кату, добавь-ка звука на ударные. На бочку и чуть на том-томы.

— А не будет ли слишком много? — задумчиво протянул Кату, жуя спичку.

— Будет хорошо, — безмятежно улыбаясь, ответил Ёсики.

— Сейчас пишем?

— Нет, ещё один прогон.

Кату хмыкнул, и юркнул обратно, закрыв дверь.

Я смотрел на всё это, открыв рот. Раздалось какое-то чуть слышное гудение. Ёсики, взяв барабанные палочки, бросил быстрый взгляд в мою сторону и подмигнул мне. Я подмигнул в ответ. Хидэ, Пата и Тайдзи были на своих местах. Тоси откашлялся, и наступила тишина. Я подался вперёд, чтобы не пропустить ни звука, и старый стул подо мною отчаянно заскрипел. Я замер, в душе проклиная эту рухлядь.

— Три, четыре! — воскликнул Ёсики, и врезал по ударным.

Боже! От удара звуковой волны, меня едва не опрокинуло вместе со стулом! Затем вступили гитары. Я не узнавал Хидэ! Он подпрыгивал вверх, пытаясь в прыжке повернуться, Пата неистово тряс своей гривой, а Тайдзи вообще дёргался, как припадочный. Тоси начал петь. Этот милый, улыбчивый человек, высоким надрывным голосом пел про кровь, секс, насилие и несчастную любовь, где всех в финале ждёт смерть. Ёсики так лупил по установке, будто хотел разнести её вдребезги, или, по крайней мере, вогнать в землю. Я восторженно и потрясённо наблюдал за всем этим безумством. Их игра была удивительна, не обошлось без некоторых шероховатостей, но такой искренности и драйва, мне не приходилось слышать уже давно. Я сразу узнал звук ритм-секции, это было то самое соло на ударных, так впечатлившее меня. Я даже не заметил, как закончилась песня, и продолжал сидеть, глядя на них во все глаза.

— Ой, видел бы ты сейчас своё лицо! — засмеялся Хидэ.

Они подошли ко мне, отложив инструменты, и улыбаясь.

— Да-а. Вы, ребята, даёте, — произнёс я, не слыша собственного голоса.

— Надо ли понимать, что тебе понравилось? — немного кокетливо спросил Ёсики, выставив вперёд левое плечо.

— Очень понравилось, — отозвался я, поднимаясь на ноги. — Вот только из-за этого стула, я чуть было не оказался на полу.

— Весь этот хлам надо давно было выкинуть отсюда, — воскликнул Тайдзи.

— Выкинуть можно, — обернулся к нему Ёсики, — только тогда мы останемся без стульев, — он вновь повернулся ко мне. — Других-то у нас всё равно нет.

Тоси засмеялся, за ним засмеялся Пата, и через мгновение мы все хохотали.

Удивительные это были люди. Настолько непохожие друг на друга, но в тоже время необычайно дружные. Эта тесная дружба не делала их компанию закрытой. Наоборот, попади вы в круг их общения, немедленно начинало казаться, что это ваши приятели. Я знал их меньше часа, но чувствовал себя среди них очень уютно. Словно бы не посторонний парень, друг недавно принятого гитариста просто так с улицы пришёл на репетицию, а старинный знакомый заглянул проведать добрых друзей. Почему так получилось, я не понимал. По лицу Хидэ я видел, как он радуется тому, что я сразу нашёл с ними общий язык. Однако веселье весельем, но и работать надо. Я сразу понял, насколько это усердные и трудолюбивые люди. Такая слаженная и уверенная игра, не могла быть делом пары дней. Ёсики явно не преувеличивал, говоря, что они проводят здесь больше времени, чем дома. Поэтому я, тепло со всеми попрощавшись, вышел в коридор. Немного погодя ко мне подошёл Хидэ.

— Ну как? — спросил он, взяв меня за руки.

— Знаешь, эти парни просто молодцы.

— Ещё бы, мы столько репетируем. А ты им понравился.

— Думаешь? — спросил я, немного смутившись.

— Точно тебе говорю. А как вовремя ты решил, что уже пора. Нам кровь из носа надо записать эту вещь сегодня.

— Они очень прилично играют, — сказал я, поглаживая его пальцы.

— А я? — спросил Хидэ, сразу превратившись в ребёнка, непременно требующего похвалы.

— Ты и так знаешь, что я отвечу, — с этими словами я поцеловал его голову.

Хидэ приобнял меня, потом взяв за руку, произнёс:

— Пошли, я выведу тебя из этого дурдома, а то проплутаешь здесь до вечера.

Уже в машине, по пути обратно на работу я думал, как всё удачно складывается. Если даже мне было с ними комфортно, то Хидэ и подавно. И ещё: c таким качеством звучания, и усердием, их ждёт блестящая перспектива. Как показало будущее, я не ошибся.

Часть 2-я




запись создана: 13.10.2011 в 18:47

URL
   

главная